Речное

Продолжить

29 октября 1858 г., на четвертый день пребывания в Астрахани, Дюма в компании Муане, Калино, Курнана (астраханский гид Дюма), астраханского губернатора Струве и четырех дам на пароходе «Верблюд» отправился в гости к князю Тюменю. Церенджаб Тюмень, которому в то время было чуть больше 30 лет, приходился племянником Серебджабу Тюменю (1774–1858) — знаменитому нойону Хошеутовского улуса, основателю Хошеутовского хурула, командиру Второго Астраханского калмыцкого полка, герою Отечественной войны 1812 года. Он умер за несколько месяцев до визита Дюма.

После встречи на пирсе и приема в резиденции гости отправились в буддийский храм на службу. Дюма описывает калмыцкое духовенство нравы и обычаи калмыков. После молебна все вернулись в резиденцию, во дворе которой уже собралось около 300 калмыков. Начался пир.

Спустя некоторое время был сделан перерыв, чтобы гости смогли увидеть скачки и «спектакль переезда калмыков к новому месту жительства и перевозки вещей». Затем была устроена соколиная охота на лебедей. После чего пир продолжился.

Получив приглашение от жены Тюменя, Дюма переместился из резиденции в юрту. После кофе фрейлины княгини продемонстрировали национальные танцы, которые показались Дюма скучными. Затем вся компания вернулась в резиденцию. Одна из дам села за рояль, начались танцы, перемежавшиеся чтением стихов.

На следующий день развлечения продолжились. Сначала Дюма увидел десятитысячный табун лошадей, переплывавших Волгу. Затем гости на лодках переправились на противоположный берег реки, где для них был приготовлен пикник. Князь продемонстрировал свое умение держаться в седле и бросать аркан. Его подчиненные показали, как объезжают лошадей. После завтрака были устроены верблюжьи бега. Затем гости вернулись в пезиденцию, попрощались с хозяевами и уплыли в Астрахань.

РЕЧНОЕ

Cело в Харабалинском районе Астраханской области. Расположено на левом берегу Волги, примерно в 75 км к северу от Астрахани. Численность населения 889 человек.

Поселение на месте современного села было основано калмыками XVII в. как ставка Хошеутовского улуса Эрге. В литературных и картографических источниках начала XIX в. поселение значится под названием «Сельцо Тюменевка» (названо в честь князя Серебджаба Тюменя). К 1817 г. в честь победы российской армии над наполеоновскими войсками князь Тюмень построил Хошеутовский хурул. Проект храма выполнил брат Серебджаба — Батур-Убуши, вместе с буддийским монахом Гаван Джимбе. Хурул соединил в себе черты Казанского собора в Санкт-Петербурге и родовой герб Тюменевых, представлявший собой натянутый лук. В настоящее время Хошеутовский хурул — памятник федерального значения, единственный сохранившийся калмыцким хурул, построенный до революции.

После 1917 г. наследники Хошеутовского улуса эмигрировали. В годы Великой Отечественной войны были департированы все калмыки. Село опустело. После войны по приглашению советского правительства пустующее село заняли прибывшие из Румынии липоване (этнографическая группа русских староверов, уехавших из России после церковных реформ Никона). 2 ноября 1947 г. на общем сходе переселенцев, состоявшемся в хуруле, было решено организовать колхоз «Новая жизнь» и переименовать село Тюменевка в село Речное.

«Калмыки всегда на коне, их ноги почти не развиваются и почти одинаковы в длину и ширину. Несмотря на ярко выраженный калмыцкий тип князь Тюмень даже на взгляд европейца выглядел довольно приятным. С черными гладкими волосами и черной редко сеяной бородой, он казался мощным телом».

«Княгиня сидела как бы на троне; по шесть справа и слева сидели на пятках дворцовые девушки-фрейлины. Все они были недвижны, подобно статуям в пагоде. Наряд княгини был великолепен и оригинален одновременно: расшитое золотом платье персидской ткани, сверху шелковая туника до колен; туника с вырезом на груди открывала корсаж платья, сплошь расшитый жемчугами и диамантами. Шею княгини закрывал скроенный по мужскому фасону батистовый воротничок, застегнутый спереди на большие жемчужины; голову покрывал колпак четырехугольной формы, верх которого казался сделанным из красных страусиных перьев, а низ был раздвоен вырезом, чтобы не закрывать лба; с одной стороны, он доставал до шеи, с другой — был поднят до уха, что женщине, которая носит такой головной убор, придает бьющий слегка на эффект и самый кокетливый вид. Поспешим добавить, что княгине едва ли было 20 лет, что ей восхитительно шли глаза, как у китаянки, и что ниже носа, который можно было упрекнуть лишь в том, что он недостаточно выделялся на лице, приоткрывались алые губы, скрывающие жемчужины, что своей белизной вгоняли в стыд жемчуг ее корсажа. Признаюсь, я нашел ее такой красивой, какой, на наш взгляд, и должна быть калмыцкая княгиня».

«Двери пагоды были широко распахнуты. Когда князь, спешившись, и княгиня, сошедшая с экипажа, ступили на порог храма, грянула небывалая какофония. Этот шум, который подземные адские трубы из "Робера-Дьявола" превосходили бы пением звучание флейт и гобоев, производили примерно 20 музыкантов, размещенных лицом друг к другу вдоль главного прохода пагоды, ведущего к алтарю. Каждый исполнитель дул на полные легкие или ударял со всего размаха. Кто дул, дул в трубы, в морские двустворчатые раковины непомерной величины или в гигантские трубы длиной пять-шесть футов; кто ударял, били в тамтамы, барабаны или цимбалы. Стоял кошачий концерт, сводящий с ума. Относительно этих странных виртуозов статистика показывает следующие результаты: дующие в простые трубы в среднем выдерживают пять-шесть лет, дующие в морские раковины — от силы четыре года, дующие в большие трубы никогда не переходят границу двух лет. В конце каждого из этих периодов духовые музыканты харкают кровью; им устанавливают пенсию и переводят их на кобылье молоко; некоторые возвращаются в оркестр, но это случается редко. Никто из исполнителей не имел ни малейшего понятия о музыке, что улавливалось немедленно».

«Калмыцкое духовенство, может быть, самое счастливое и самое ленивое из всех; в последнем качестве берет верх даже над русским духовенством».

«Князя Тюменя можно назвать истинным человеколюбцем; он набирает пажей для себя и фрейлин для жены из сирот. Он очень богат, но его богатство ничуть не похоже на богатство в нашем понимании и не может быть нами оценено. У него примерно десять тысяч крестьян; каждый крестьянин-кочевник платит ему десять франков годового оброка или подати. Кроме того, у него 50 тысяч лошадей, 20 тысяч верблюдов и восемь-десять миллионов баранов, по 600 тысяч из которых он продает на каждой из четырех больших ярмарок: Казанской, Донской, Царицынской и Дербентской».

«Мы сели в палатке [юрте], и тотчас импровизированная семья предложила калмыцкий чай. Ах! Это совсем другое! Никогда я не подносил ко рту более отвратительное пойло. Подумалось, что отравлен. Это подхлестнуло полюбопытствовать, из чего составлен тошнотворный напиток. Главное — кусок плиточного чая из Китая; его кипятят в котелке и добавляют туда молока, сливочного масла и соли».

«Палатки княгини — три, сообщающиеся между собой: передняя, салон и спальня, умывальня и гардероб — сказал бы, крупнее обычных, но той же формы и с внешней стороны покрытые тем же войлоком, что и палатки самых простых ее подданных. Средняя, то есть основная, принимала дневной свет, как обычно, сверху — через круглое отверстие, но оно было затянуто красным узорчатым шелком; расшитый хорасанский войлок застилал весь пол, покрытый еще богатым ковром из Смирны. Против двери раскинулся громадный диван, который днем служил канапе, а ночью кроватью; по обе стороны от него возвышались, напоминая этажерки, два алтаря, уставленные китайскими безделушками; затем над алтарями, в воздухе, пропитанном духами, висели в развернутом виде разноцветные вымпелы. Княгиня сидела на диване, а у ног ее, на ступенях, ведущих к этому своеобразному трону, устроились 12 фрейлин в позе, в какой они предстали перед нами в первый раз, то есть сидели на пятках, верные своей первоначальной неподвижности. Признаюсь, отдал бы все на свете, чтобы с нами оказался фотограф, который в несколько мгновений схватил бы всю эту картину, такую странную и живописную одновременно».

«Кофе выпито; одной из фрейлин княгини подали балалайку, вид русской гитары о трех струнах, из которых извлекают несколько грустных монотонных звуков в жанре тех, что издает в Алжире немного похожий музыкальный инструмент. С первыми нотами, если подобные звуки можно назвать нотами, поднялась и стала танцевать вторая фрейлина. Я воспользовался словом "танцевать", не подобрав другого глагола ни пером, ни языком; но факт, что подобное движение ничего общего с танцем не имеет; это были позы, наклоны тела и кружение, являющие безыскусную пантомиму, исполняемую танцующей без страсти — ни грации, ни удовольствия».

«Я никогда не смотрел спектакля более великолепного по дикости и более захватывающего ужасом, чем этот: десять тысяч лошадей одним табуном переплывающих реку, что надеялась преградить им путь. Затерянные среди них пловцы продолжали издавать крики. Наконец, четвероногие и люди достигли правого берега и пропали в своеобразном лесу, передовые деревья которого, рассыпанные как пехотинцы, выходили к реке. Мы оставались в оцепенении. Не думаю, что южные пампасы и северные прерии Америки когда-нибудь показали путешественнику более волнующую картину. Князь извинился перед нами за то, что смогли собрать только десять тысяч лошадей. Его предупредили только два дня назад; если бы дали на два дня больше, то он собрал бы 30-тысячный табун».

«Несмотря на неприятную внешность, эти всадники с обнаженным торсом великолепны в действии. Их кожа с бронзовым отливом, короткие конечности, дикий облик — все, до молчания статуи, которое они сохраняли в момент самой большой опасности, придавало им античный характер кентавра в ожесточенной схватке человека и зверя».

  • Лысково

  • Нижний Новгород

  • Волгоград